Однажды на какой-то странной пьянке, самозародившейся то ли у спуска к воде в ожидании мостов, то ли на ступенях едва закрывшейся станции метро, старый рыбак (знаете, из тех, которые круглых год с запахом перегара и корюшки и лицом, обветренным дыханием Балтики) после третьей вылазки за «ишшом» уверял меня, будто слышал, как на набережной мутной белесой питерской ночью, «поди на пятницу», мурчали сфинксы. «Что твои кошки, ну». Вертели отяжелевшими за столетия сидения без движений шеями, тянули спины, трясли тяжелыми головами, с которых сыпалась пыль и каменная крошка. А высокая женщина, облаченная в белое поверх непонятных тряпок, обнимала их и гладила и все время будто бы говорила им что-то на стрекочущем и щелкающем, с бархатной хрипотцой, абсолютно не знакомом языке. Казалось, женщина звала сфинксов куда-то пойти за ней, но те были слишком ленивы и слишком привычны к своему сну, чтобы отважиться на долгое путешествие.